Песенная эпика  |  Инструментарий  |  Проза  |  Галерея

Л. Брицина, Г. Довженок

УКРАИНСКИЕ ЭПИЧЕСКИЕ ПРОЗАИЧЕСКИЕ НАРАТИВИ

>><<>><<>><<>><<>><<>><<>><<>><<>><<>><<>><<>><<

Прозаические сюжетные сказы о событиях из жизни героев или рядовых людей в устном и письменном творчестве объединены в группу жанров, которые определяются как эпические.
Что же отличает эпические сказы от, скажем, произведений лирических или драматичных? Обычно им свойственная оповидальнисть, достаточно развитой сюжет, движителем которого являются поступки и действия героев (персонажей). Пересказчик такого произведения в известной мере “отстранен” от объекта изображения - это оказывается прежде всего в определенном нивелировании субъективного взгляда на событие и его оценках, особенно эмоциональных, свойственных, в частности, лирике. Если лирическое произведение сосредоточено на воссоздании личностного восприятия действительности и чувствах, то эпический выражает позицию определенного сообщества людей. Поэтому, за словами В. фон Гумбольдта, эпическая поэзия, “открывает перед нами широкую просторную перспективу и ставит нас на такой высоте над... предметом [изображение], чтобы мы были лишь сочувственными наблюдателями, однако продолжали смотреть на него как на что-то чужое, что делается поза нами”. Такую позицию ученый называл состоянием “всезагального созерцание” [10, 227].

Указанные черты заметно отражаются и на содержании произведений. Особенности эпического художественного мышления очерчивались на этапе развития творческого сознания, когда начиналось формирование классового общества, происходила этническая консолидация и возникали первые государственные образования, однако эпос достигает “своим корнем повествующего фольклора доклассового общества”, и именно в фольклоре возникли его классические формы [22, 50].

Мифологическое и историческое начало своеобразно переплетаются в эпическом художественном мире, и этот момент является общим для всех эпических жанров. Генетическая зависимость художественного мышления ряда прозаических наративив от мифологического пласту сознания крайне выразительная, через то без понимания мифов невозможно должным образом постичь художественную глубину эпоса. Одними из самых давних эпических форм есть мифологические сказы [22, 51]. Прозаические наративи (сказки, легенды и тому подобное), которые бытуют в традиционной среде и в настоящее время, отличаются от других эпических жанров (украинских дум, былин киевского и новгородского цикла, юношеского эпоса южных славян, и тому подобное) не только за формой, но и по содержанию.

Мифологические сюжеты являются самыми давними в эпической традиции каждого народа. Именно с ними связано популярное представление о мифе как о повествующем тексте (такими появляются, в частности, известные из давних письменных источников ассиро-вавилонски, египетские, греческие но др. мифы). Однако существует и другая трактовка мифа - как модели мира, системы традиционных представлений , о мире. И хотя последние обязательно имеются в мифологических наративах, устная традиция такие произведения в целостном виде хранит не всегда. Нет сомнения, что этап мифологического мышления прошли в своем развитии все этносы, однако лишь отдельные из них сформировали целостную мифологическую систему и донесли соответствующие тексты до исторических времен.

В архаичном обществе миф был средством постигания тайн бытия. Он в то же время давал возможность понимать прошлое и прогнозировать будущее. Мир человека (микрокосм) и вселенная (макрокосм) были для мифологического сознания изоморфными. Именно воссоздание сакрального мифологического текста не только объясняло уклад мира, но и в понимании человека времени мифотвочести мало влияние на грядущее. Не только содержание сказа, но и обрядовые действия, что ее сопровождали, имели сакральный характер. Миф составлял неразрывное единство с ритуалом. За мифологической логикой, сущность явления оказывалась через то, как оно возникло, потому значительная часть мифов и в своем словесном тексте, и в обрядовых действиях воспроизводила именно процесс происхождения мира, человека, животных и вещей.
Мифологическое сознание, которое господствовало в течение длительного периода, не потеряло актуальность и сегодня - ее отзвук можно спостерегти не только в разнообразных фольклорных явлениях, но и в обрядах, в верованиях и суевериях современников.
И хоть устные традиции многих народов (в том числе и украинского) не сохранили мифологию как систему повествующих текстов и особенную форму миропознания, рефлексы мифологических представлений все же доныне представлены в традиционных текстах разной жанровой принадлежности, в обрядовой, игровой но др. практике. Поэтому миф “как система представлений о мире, как особенный тип мышления, которое предшествует историческому, возобновляется на основании данных этнографии, археологии, лингвистики, психологии и других наук. Для реконструкции мифологической картины мира особенно существенными являются несознательные проявления архаичных представлений в языке, в принципах социальной организации, в художественном творчестве” [1, 75-76].

Одними из самых давних письменных свидетельств о богах, которых чествовали наши предки, являются летописи: “И стал Владимир княжить в Киеве сам, и поставил деревянных богов на горе за теремним двором: бога молний и грома Перуна с серебряной головой и золотыми усами, потом Хорса - большого бога, а за ним Волоса - охранника скота и покровителя торговли, а еще Даждьбога и Стрибога, которые держали в своих руках небо и ветер. А около них поставил богов Симаргла и Мокошу, и именно к Мокоши, своей богине, приходили колдуньи и жрицы поклоняться. На той же горе было капище. И там жгли огонь, и приносили туда жертвы, называя деревянных идолов богами. И приводили к этим богам своих сыновей и дочерей” [28, 64-65]. Зъясовуючи ведомости о пантеоне богов, исследователи опираются на отдельные, временами отрывочные, данные, например на летописные упоминания об обычае клясться именами Перуна и Волоса [И6, V] но др. Именно они дают возможность постепенно воспроизвести мифологическое мировоззрение наших предков.
Невзирая на отсутствие достаточного количества достоверных свидетельств исследователи ХІХ ст. сделали достаточно значительное продвижение в отрасли исследования праславянской и праукраинской мифологии. Одна из первых таких попыток принадлежит М. Костомарову [32] . В своем труде он реконструирует пантеон славянских божеств, используя для этого широкий круг источников самого разнообразного происхождения. Теория этого вопроса имеет достойное развитие в классических исследованиях О. Потебни [29], В. Гнатюка [15,16,17], М. Сумцова [35] но др., хотя и не все из изложенных этими исследователями тезисов выдержали проверку временами и имеют научное обоснование в последующих трудах. Характерно, что большинство ученых того периода стремились отыскать в национальной традиции соответствия известным мировым мифологическим системам и пантеонам. Аналогичные попытки наблюдаем и до сих пор в трудах многих научных работников (чудес.: [12], [25] но др.).

В Украине интерес к мифологическим текстам проявили не только специалисты, но и любители-исследователи и писатели. С этой точки зрения можем говорить об основанной традиции создания фальсификатов, а также более-менее достоверных реконструкций национальных епосив, основанных на мифологии. Научную оценку таких попыток от Макферсонових “реконструкций” поэм Оссиана к “Велесовой книги” и “Словаря давнеукраинской мифологии" С. Плачинди [26] дал Г. Грабович [8]; [9]. Он очертил "соціо-психологічну матрицю" но "культурно-історичні спонуки" их происхождение, отмечая, что "в разных обществах и в разных эпохах потребность самоутверждения требует видкритття своих корней. Подлинность тех корней . становится второстепенной против основной мифотворчеи функции". Недопустимость сводки величественного строения истории национального духа на почве мистификаций Г. Грабович сравнивает с использованием поддельных денежных купюр.

Как видим, процесс установления научной истины, к сожалению, предопределяет создание новейших мифов о давней мифологии. Однако постигание особенностей мифологического сознания, на основе которого возникали эпические жанры, является непременным условием понимания традиционного эпоса.

Мифология стала непосредственной подпочвой для самых давних эпических форм. Даже те, которые созданы в исторические времена, и пользуются историческими фактами, не свободные от рефлексов мифологического мировосприятия. Это заметно на разных составляющих частях их поэтического мира: героях, сюжетах, конфликтах, и тому подобное. Наибольшее же родство с мифологией обнаруживают сказки, легенды и частично переводы.

Историческая дистанция между возникновением самого давнего мифологического эпоса (о происхождении мира, появлении человека, овладения культурными благами, а в конечном итоге и о “конце света”) и более новейшими сказами об исторических временах и событиях не могла не отразиться на характере осмысления времени и пространства, построения сюжета, на особенностях разрешения конфликта, изображения героев. Эта разница предопределяет отличия разных эпических жанров, происхождение которых знаменовало определенные этапы развития сознания и творческого воображения.

Если мифы отбивали живые, актуальные для их носителей представления, то в сказках эти черты давнего сознания становились источником формирования нового художественного целого. Истоки сказок достигают первобытного мышления, свойственных ему верований (анимизм, тотемизм, вера, в силу магии и тому подобное) , и были непосредственно связаны с давними ритуалами (в частности, с так называемыми обрядами “перехода”). Одним из таких был обряд инициирующей, что заключался в посвящении, переходе из одного статуса в другой путем символической временной смерти и пребывания в потустороннем мире, приобретании новых способностей и возрождении, к жизни в другой социальной роли.

Переплавленные в горниле художественного мышления, эти архаичные черты стали источником сказов, выдумка в которых является сознательной установкой и выделяет их среди других прозаических произведений, в частности, легенд, переводов, бувальщин, которые обычно имеют не развлекательный, а информативный, характер, направленные на передачу “достоверных” (хоть временами и не менее необычных) сведений. Сказка не скрывает, что основанная на выдумке, ведь что более она изыскана и сногсшибательна, то больший интерес вызывают у слушателя изображенные в ней события.

Сказочный мир, который захватывает, поражая необыкновенностью и фантастичностью, имеет ряд общих черт не только в пределах одной национальной традиции, но и на поприщах более широкого - например, всего индоевропейского ареала. Поэтому в украинских сказках обнаруживаем много общего с индийскими, персидскими, английскими, немецкими, скандинавскими и тому подобное. Зъясовуючи причины таких совпадений, исследователи обстоятельно выучили сюжетный состав многих национальных традиций и создали указатели устоявшихся сказочных сюжетов, засвидетельствов удивительную их повторяемость во времени и пространстве [34, 38]. Значительная часть этих сюжетов - не заимствованные одной традицией от других, а скорее унаследованные от давних времен и доносят к нам упоминания о способе жизни и мышления, об обычаях и обрядах, спрятанных за пеленой возрастов. Каждый народ одевает эти сюжеты в особенные одеяния, которые отбивают его быт, историю, понимание мира.

Особенно ярко архаичные черты сознания отражаются в фантастических сказках. Невзирая на разнообразие сюжетов конкретных произведений, они обычно рассказывают о чудесных событиях, испытаниях и подвигах , на пути получения невесты. Это отбивает их связь с “ритуалами перехода”, одним из которых и есть свадебный обряд со свойственной ему сложной системой традиционных представлений, связанных с приобретением членами семьи другого статуса. Менее выразительной (лишь на первый взгляд) является связь с обрядами захоронений, представлениями о потустороннем мире и посмертном существовании в нем человека. Однако, если пристальнее понаблюдать за сказами, обнаруживаем четкое разграничение двух миров - “нашего” и “того”. Именно на тот свет направляется герой в поисках молодильной воды или яблок, туда он попадает, преследуя противника или ища исчезнувшую невесту. Этот сказочный мир (тридевятое царство, лес, море, и тому подобное), где звере разговаривают а чудесные предметы выполняют желания их владельца, где человек может легко превратиться в зверя и тому подобное, является непосредственной аналогией мира мертвых. Да, в украинских сказках герой получает от умершего отца подарок, а девушку охраняет и поддерживает корова, к которой перед смертью приказывала обращаться за помощью мать. В другой сказке прямо указано, что чудесный клубочек вел героя на тот свет.

Как видим, истоки сказочной фантастики следует искать, в частности, в мифологических представлениях о посмертном существовании человека в другой ипостаси, о перевоплощении душ умерших у животных, о тотемний связи между человеческим родом и определенным зверем. Однако это лишь один из примеров непосредственной связи сказочной фантастики со сложной системой мифологических представлений наших предков.
Сказочные герои действуют не только в необычном пространстве. Не менее удивительный и часовой фон хода событий: “Когда-то-то давно, не при нашей памяти - по-видимому, еще и родителей и дедов наших не было в мире, - жил себе...”; “Это было давно-предавно, когда куры несли теленков, а овцы - писанки, прекраснее, чем в Косови”.
Фантастические сказки имеют традиционную композицию. Схематически ее можно очертить как путешествие героя в другой мир, испытание, помощь чудесного помощника, получения чудодейных предметов, выполнения трудных заданий, победу над противником, получение невесты и возвращение, домой. Набор действующих лиц и выполняемых ими функций в сказках достаточно постоянен: герой, его антагонист (противник), помощники, мнимый герой, и тому подобное. Непременным атрибутом сказок являются также чудесные предметы и персонажи, которые помогают герою.

Главными героями сказки, какими бы разнообразными не были их имена и внешность, чаще всего выступают или персонаж необычного происхождения, которое имеет сверхприродную силу, богатырь (Покотигорошко, Иван Сученко, Тремсин), или так называемый “низкий” герой - сказочный дурак. Им противостоят змей-шарканий, Яга, Кощей, волшебники-чернокнижники, а помогают животные и персонажи, наделенные чудесной силой, умениями или способностями.
Сказки повествуют о приключениях и испытаниях, каких выпалах, на долю героя, однако всегда заканчиваются его победой, и эта победа также необычна, как и все сказочные события. Сказочный вымысел направлен на утверждение героя, с которым соотносят себя носители сказки, - они всегда сочувствуют униженному и угнетаемому, хотят установления справедливости. Поэтому сказка обнаруживает народное понимание добра и зла, раскрывает этические взгляды народа, а иногда доносит к нам рефлексы этих взглядов на предыдущих этапах исторического развития.

Неповторимой особенностью жанра сказки является ее яркая поэтика. Прежде всего это так называемая сказочная обрядность, наличие традиционных вступительных, завершающих и срединных формул. Популярные и широкоупотребляемые, они хорошо известны слушателям: “Было это в семьдесят седьмому государству, за стеклянными горами, за молочными реками”. Уже именно звучание такой вступительной формулы или предыдущей прибаутки (“Начинается сказка от Белого Перелазка, од Суса-бурса, от Конька-Ступака, от Петушка-Певца, от Качици-плосконосици, от Поросенка Пухитчастого”; “Слушайте меня верхнего да и Мелика грешного. То те два, что рубили дрова, да и те три, что гоняли ветры, да и те четыре, что горох молотили, да и те пять, что в соломе спят, да и те шесть, что держат кобылу за хвост, да и те семь, что в них была церковь из кныша, пирогами побитая, а колбасные двери яйцом замкнутые”) приглашает к таинственному и неизвестному миру сказки. Так же и завершается сказ соответствующей формулой. Иногда она преисполнена иронии: “И я там был, мед-воно пил; по бороде текло, а на душе не было. И там весьма большие люде: а я влез в дом, а они меня и не видят. Стали они заметать дом, и меня замели, и вбросили в мусор, и напихали тем мусором пушку, и меня впихнули туда, дак как стрельнули, дак я аж сюда залетел”; “Кому сказка не такова, пусть послуха да и тика”. Шутливая форма может быть направлена на то, чтобы повернуть слушателя из плена заманчивого сказочного мира, однако отдельные исследователи выражают предположение, что она предопределена и желанием пересказчика унебезпечити себя от наказания за нарушение запрещения на воссоздание когда-то священного текста сказа.
Язык сказки изобилует формульними выражениями, которые помогают пересказчику изобразить сказочное время и пространство: “Быстро сказка говорится, и не быстро дело делается”, очертить фигуры героев:

“ - А здоровый, здоровый, здоровый, Иване, Сучин сыну! По воле ли, по неволю ли?
- Хороший молодец никогда не [ходит] по неволю - все по
воле.
- Или будем драться, мириться ли? - спросил его змей.
- Нет, хороший молодец не для того идет, чтобы мириться, а для
того, чтобы драться”.

Фантастические сказки недаром в народе называют “длинными”: сказ обычно очень развесист через исчислении повторы. Сюжетные повторы замедляют действие, делают его напряженным, постепенно нагнетая страх, отчаяние, ощущение поражения, однако неожиданно и чудесно сказка находит выход из, казалось бы, безнадежно тупика. Своеобразие эпического сказа создается также благодаря тавтологичным словоупотреблениям: лес-пралес, путем-дорогой, царство-государство и тому подобное.

Сказка - неповторимое творение человеческой фантазии. Поэтому сказочные обиды, герои, композиция так широко используются современным искусством - от приключенческих фильмов к элитарной литературе модерн и авангарда.

Сказки о животных кажутся несколько проще в сравнении с волшебными сказками. Они более коротки по объему, имеют сатирическое или морализаторское звучание (длительное время в исследовательской литературе их даже определяли как басни). Вот почему их часто используют в качестве средство воспитания или развлечения для детей. Однако такие сказки являются также совершенными художественными произведениями, которые прошли сложный путь исторического развития. Значительная их часть появилась из десакрализованих (какие потеряли свой священный характер) тотемичних мифов. Люди первобытных суток связывали происхождение своего рода с животным-тотемом, которое было его покровителем и воплощало душу умершего предка. Поэтому в сказках о животных предел между миром людей и животных условен: персонажи общаются между собой, животные ведут себя, как люди.

Для формирования сказок о животных особенное значение имел образ мифологического трикстера - комичного дублера культурного героя. Трикстер повторяет его действию, однако всегда испытывает поражение, он полоумный, но в то же время хитрый, не обремененный моральными табу. Его черты легко опознался во многих обидах сказок о животных, для которых хитрость стала определяющей чертой и средством защиты от сильного.

Персонажам сказок о животных свойственные устоявшиеся черты, за которыми их легко узнать. Однако хитрость лисы, придурковатость волка, боягузство зайца, является художественной условностью, благодаря которой сказки рассказывают о мире людей.
В течение возрастов сюжетный репертуар животного эпоса пополнялся из разнообразных источников. Украинская традиция как составляющая часть мирового фольклора, безусловно, питалась приобретениями словесности других народов. Однако национальный репертуар формировался не только за счет заимствования и переработки международных сюжетов. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что украинское народное творчество оказалось чрезвычайно богатым на сюжеты сказок о животных [19]. Разнообразность источников формирования репертуара повлеклась дло того, что сказки отбивают как особенности жизни и быта человеческого общества на давних степенях развития (персонажи сказок, например, чаще всего не живут в каком-то определенном месте, а путешествуют, как и творцы тотемичних мифов), так и черты быта украинского крестьянства (котик ходит на поле, петушок остается варить обед; животные сеют, молотят, собирают урожай).

Поэтика сказок о животных также имеет определяющие особенности. Да, основным средством разрешения конфликта в сказке является выходка, трюк. Персонажи четко разделяются на сообразительных хитрецов и обманутых. Сказ обычно короток, динамический, но иногда однотипные эпизоды насилюються на ее стержень, создавая развесистую картину. Сказка часто имеет неожиданное завершение, предопределенное изобретательностью ее персожив. В то же время сказочное окончание может отбивать наиболее архаичные черты и достигать этиологических мифов, объясняя происхождение, внешность, привычки животных, или же наоборот - быть относительно поздними по происхождению и иметь морализаторское звучание.

Некоторые сказки о животных имеют диалогическое строение - это дает возможность пересказчикам драматизировать сказ, делать его полифоническим, а потому еще более интересной и захватывающей. Отдельным текстам свойственные стихотворные или песенные вставки, еще другие могут быть ритмизованими.

Сказки о животных содержат также элементы традиционной обрядности. Она менее ярко выражена, чем в фантастических сказках, хотя и повторы, и устоявшиеся характеристики и эпитеты, и формульнисть языки, безусловно, являются важной чертой их поэтики. .
Хитрость, выходка, смекалка героев, стали стержневыми контрапунктами и бытовых сказок. Эти сказы временами кажутся будто списанными из натуры. Их персонажи не поражают необычностью: это крестьянин, поп, господин, мужчина и женщина, наймит, вор. Однако события, которые происходят в сказке, невзирая на всю их будничность, далекие от повседневных. Делая вид, что сказ похож на правду, сказка обычно меняет местами победителей и побежденных реального мира. Но ни слушатели, ни пересказчики, этим не проникаются, ведь они воплощают в сказке свои мечты, а не отыскивают черты современности. Поэтому в сказках хитрый наймит всегда обманывает хозяина, а бедняк побеждает богача.

В бытовых сказках два основных типа героев - дурак и блазень-хитрец. Такие антиподы есть в каждой сказке, однако нередко фигляр притворяется дураком или лишь выдается им с первого взгляда. Оба эти сказочные типы происходят от триктерского начала мифологии. Однако бытовая сказка, которая также достигает своими истоками первобытной эпохи, приобрела более выразительную очерченность в более позднее время, когда отдельные черты сознания доклассового общества начали переоцениваться. Часть из них стала источником комизма. Сказочный дурак именно и выступает носителем сознания, свойственного уже перейденным этапам развития общества. Его поступки по большей части поражают своей нелепостью и неуместностью. Он, например, очеловечивает природу, договариваясь с березой о покупке бычка, разговаривает с воронами, думая, что они дразнят его, делает все некстати, обнаруживает избыточную доверчивость и сочувствует несуществам. Эти черты предоставляют соответствующему образу человечности, однако и смешной. Поэтому отношение носителей сказки к дураку неоднозначно, временами даже и сочувственное, ведь его нетипичное поведение принуждает посмотреть на привычное беспристрастно, увидеть нелепость отдельных признанных "істин". Поэтому и сюжет сказки развивается так, что ее герой в конце концов торжествует.
Рядом с дураком в сказке действует герой, для которого тупость является лишь прикрытием, которое помогает обмануть противника. При этом герое будто меняются ролями. Например, хитрец, который притворяется дураком, делает вид, который верит в существование чудодейного горшка, который может без огня варить борщ, или же чудесной палки, которая способна оживить мертвого. Однако задяки хитростям он все же убеждает соперников в реальности этих сверхприродных зъяв и добывает победу.

По канонам народной морали, сочувствия, в сказке всегда на боку обиженного, слабого, бедного героя, а его антипод - богач или господин - оказывается высмеяным. Именно этот социальный аспект со временем очерчивается все более четко, а сказка как жанр приобретает элементы социальной сатиры. Ее орудия - гротесковое преувеличение скаредности, упрямства, лентяничания, говорливости и других человеческих недостатков. Отбивая народные представления о справедливости, сказка изображает неумными прежде всего богатеев, а бедняк чаще обнаруживает смекалку и хитрость.

Мифологическое сознание заметно и в художественной системе таких эпических наративив, как легенды. Этот жанр чрезвычайно разнообразен за своим составом. Название легенда происходит от латинского legenda - текст, предназначенный для чтения. Первобытно она употреблялась на определение житий святых, написанных для чтения в день их памяти, а впоследствии начала использоваться в фольклористе относительно более широкого круга произведений.

Большинство легенд имеют фантастический характер, закоринений в мифологическом мышлении. Мотивы, которые потеряли свойственную мифу сакральность и ритуальная расцветка, продолжают свою жизнь в легенде. Поэтому нетрудно проследить и тематическую преемственность между ними.

Массив легенд большой и достаточно разнообразный не только по содержанию, но и по происхождению. Поэтому выделить в нем определенные пласты за теми или другими признаками достаточно сложно. Любая классификация этого жанра оказывается условной. Однако даже беглый обзор этих произведений дает возможность спостерегти особенность, свойственную подавляющему их большинству. Как и мифы, легенды отвечают на вопрос как, каким образом, через что, почему: как возник мир, кто и как создал горы, откуда взялись гром и молния, град, как возникли животные, растения и тому подобное.

Спектр таких этиологических легенд очень широкий, и именно они являются самым глубинным слоем этого жанра. В них отбит характер архаичного мышления и сохранены самые давние мифологемы. Легенды объясняют происхождение мира (космогонические), людей (антропогонични), небесных светил (солярные, люнарни и астральные), появление объектов ландшафта, растений, животных, и тому подобное, возникновение народов, отдельных социальных групп, их обычаев. Хотя по происхождению эти произведения очень давние и мифологические элементы в них прослеживаются достаточно четко, подавляющее большинство записей осуществлено настолько поздно, что первобытные мотивы нередко затемняются более поздними наслоениями, в частности, христианскими. Это отражается на характере сюжетов и персонажей, которые генетически принадлежат христианской традиции (Святой Петр, Соломон, Самсон, Моисей, но др.).

Легендам свойственная не только объяснительная, но и морализаторская , функция. С этой точки зрения они граничат со сказками и притчами, например, сказа о том, как Бог наделял летами людей и животных; почему люди не знают время своей смерти (СУС - 793*); как Бог людей паровал (СУС 822). Отдельные произведения доносят к нам сведения о более давних чертах мировоззрения и ритуалах (например, легенда о том, почему перестали убивать старых (СУС 981)). Современнику изображенные в них события могут показаться слишком жестокими, а взаимоотношения персонажей - неморальными, ведь они отображают давно перейденные человеческой цивилизацией этапы. Однако гуманистический акцент и направленность самой легенды обеспечили ей не только устное побутування, но и использование в художественной литературе (“На лубке” М. Коцюбинского).

Мифологический элемент, который стал источником вымысла в легендах и обусловил их фантастический характер, с течением времени постепенно дополнялся и историческим. Вследствие этого легенды приближались к переводам и рассказывали о реальных событиях, прибегая при этом как к непосредственному документальному воссозданию истории, так и к ее художественному осмыслению. Именно этим предопределена тесная связь устной и летописной традиции. Да, в “Повести прошлых лет” мы знакомимся с легендами и переводами времен Киевской Руси об основании Киева, смерти князя Олега, о борьбе с печенегами но др.

Следовательно, история имела параллельное отражение в устной и письменной практике. Если в легендах и переводах доминировала народная оценка, то в летописях она часто была более официальной, могла, например, иллюстрировать точку зрения князя, на заказ которого создавалась летопись. Таким образом, в устной традиции формировалась своеобразная народная летопись, которая совмещала и мифологическую, и историческую, трактовку событий. Это особенно выразительно прослеживается, в частности, в ряде легенд и переводов, посвященных событиям народно-освободительных движений, а также произведениям топонимического характера. Такие сказы имеют по большей части четкую региональную специфику, потому разным поприщам Украины свойственный свой репертуар. Понятно, что каждая местность имеет свои объяснения относительно происхождения тех или других названий, нередко они связаны с именами определенных исторических лиц (вожаков народного движения, украинского казачества) и событиями истории.

Для отдельных тематических циклов, например, для сказов об опришкив, характерным является сочетания исторического и фантастического. Особенное отношение к таким персонажам, как Довбуш, Пинтя и Носись, желание возвеличить их влечет героизацию, привлечение архаичных мифологических мотивов но др. Скажем, опришки чудесным чином приобретают неестественную силу или неуязвимость: “Взял дидо черной масти, и вымазал Пинтю от председателя к пятам. Лишь под левым плечом оставил лоскуток белого тела: "Вічно никто не живет, - то и тебе нужно оставить место для раны, через которую выйдет душа из тила"” [37, 117]. Такие герои имеют волшебные предметы, которые спасают их от смерти, а погибают не от обычной, а от чудесной или заказанного оружия: “Люди говорили, что [Довбуш] не умрет никогда, потому что имеет такую силу, что пуля его не берет... Только такая пуля могла его убить, которая была вылита из крюка подковы, которой первый раз был подкован черный конь” [37, 154].

Удивительные способности имели, за народными представлениями, и казаки-характерники: “... как сойдется драться, то начнуть стрелять, а он розхристаеться, растянет на себе рубашку, то пули ему в пазуху, как будто, пчели в улик. Еще и приказуе, бывало; те, знайте, стреляют, а он стоит и: "Не плюй, бесов сыну! Зачем ты плюешь!?"” [21, 201]. Как видим, источником фантастики в легендах были рудименты мифологических представлений.

Однако мифологические представления имеют рефлексы не только в фабульних произведениях, но и в мифологических сказах-воспоминаниях, которые изображают фантастические события: встречи со сверхприродными существами или людьми, наделенными чрезвычайными способностями. В отличие от легенд, закоринених в прошлом, события этих сказов современны, свидетелями их есть сами пересказчики или их окружение.
Если упоминания о дохристианских божествах почти не были сохранены даже во времена самых ранних фиксаций украинского фольклора (частица таких текстов среди фиксаций достаточно незначительна), то сюжеты и персонажи так называемой "нижчої" мифология или демонология бытуют и в настоящее время. Это демонологични сказы о ведьмах, волшебниках, а также о лесовиках, чугайстрив, водяных (болотяникив, очеретяникив), домовых (хованцив, откормышей, хозяев), вурдалаков, русалок (нимф), мертвецов, потерчат, змеев, упырей, страх, блуд, персонификации болезней но др. Среди них есть и “слабо индивидуализируются мифические существа (временами не наделенные собственным именем)” [4, c. 13].

Приметной чертой этих произведений является то, что невзирая на невероятность изображаемого их пересказчики и слушатели обычно не воспринимают сказ как рядовую выдумку, ведь в этом случае интерес к ней был бы значительно более слаб. Именно единство веры пересказчика и слушателя в возможность, хотя и невероятность, описываемых событий поддерживала не только интерес к таким сказам, но и жизнь их, в устах народа. С этой точки зрения фабульни произведения и мифологические меморати сближаются с мифами, проблема достоверности которых не появлялась через сакральный характер сказа, и отличаются от сказки, аудитория которой заранее настроена на восприятие интересной выдумки. В воспоминаниях-меморатах еще более ярко, чем в легендах, прослеживается вера пересказчика в реальность изображенных событий: “А я, дак шо? Ну так скрипели двери, ну что-то такое идет, и меня за ноги, так за ноги. Да такой шершавый какой-то. Я думаю: “Ну я же позамикала, шоб кто увийшов, ну кто бы ко мне увийшов? И оно так вот имено здесь так за поджилки к городу сдавило. Я сразу змикнула, что это же домовой, дак тики так вивечу: “На худо, на добро ли?” - вот такое. А он твердо говорит: “На худо”. Твердо, просто: “На худо!” И такой мужик, такой. “Боже мой, - я думаю, -, чтобы я осилила встать, шоб свет уключить, шоб оно вышло уже”. И так я нияк, ерзала, ерзала, ни встала, а тогда уже, как этот весь испуг одийшов, дак уключила - позамикано все, позачиняне, и калитка позакривата, и и вкруг прошла и по двору - нигде, никого. Не следу нигде, именно дождик изийшов: ни следу, ничего нима нигде. Вот такое” (М. Перепечай, с. Плоское Носивского р-на Черниговской обл. Зап. в 1994 г.).
Эта вера творит атмосферу сказа и тогда, когда пересказчик будто “для видимости” выражает сомнение: “Так ли оно было, или нет, - не знаю”; “Я ведаю?” и тому подобное.

Очерчивая палитру наративив эпического характера в украинской устной повествующей традиции, стоит вспомнить о народных рассказах. Они не составляют окончательно сформированный фольклорный жанр и находятся на маргинесе фольклора. Однако именно в произведениях такого типу чуть ли не ярче всего оказывается мастерство эпического творчества, когда наиболее талантливые пересказчики трансформируют серую будничность жизни в художественный феномен. И. Франко восторженно писал о них: “...мужицка конверзация держится преимущественно, типично в эпическом тоне. Сие не логическое сплетание мыслей в форме вопросов и ответов, сие красочная мозаика более длинных или более коротких рассказов. Один скажет один, второй второе, сие вызывает в третьего какое-то аналогичное воспоминание и так далее. Связь тех рассказов не раз совсем припадковий, но зато кожде рассказ обычно имеет фактическую основу, следовательно, пересказчик в меру своего таланта передает его так живо и красочно, как лишь может. Значит кожде рассказик интересное сам для себя, а несколько их складываются на большую характеристику” [36, с. 9].

Народные рассказы создаются ежедневно, однако большинство из них не фиксируются ни в памяти слушателей, ни в записях сбирателей, а потому не становятся приобретением фольклорной традиции. Однако лучшие из рассказов вырастают на плодотворной почве устной традиции, а не лишь появляются из собственного опыта пересказчика. Большинство из них имеют форму воспоминаний, которые в устах одаренных мастеров становятся ценными и познавательными человеческими, историческими и художественными документами, ведь они являются выделенными из водоворота ежедневной жизни яркими фрагментами, дают представление о тех фактах и событиях, деталях, которые выпадают из поля зрения историков, летописцев, а временами и писателей. Благодаря таким рассказам мы, например, узнаем об обычаях при вступлении в казацкое братство, о быте чумаков и их длительные и опасные путешествия, о гайдамачит, о барщине, уклад жизни крестьян в ХІХ ст., о событиях трагического ХХ в. и тому подобное.

Эпические прозаические наративи, которые являются весомым приобретением украинской традиции, стали своеобразной устной художественной летописью, которая не просто отбивает историю, но и удостоверяет развитие народного мировоззрения, понимания жизни, идеалов и стремлений украинцев, на протяжении многих веков.

ЛИТЕРАТУРА

1. Байбурин а.К. Миф // Народные знания. Фольклор. Народное искусство. Вып. 4. – М., 1991. – С. 75 – 78.
2. Брицина о.Ю. Украинская народная социально-бытовая сказка: (Специфика и функционирование). – К.: Научная мысль, 1989.
3. Велесова книга: Легенды. Мити. Думы. Скрижали бытия украинского народа. И тыс. до новых суток – И тыс. новых суток / Упорядочивание, ритмичный перевод, подготовка переводного и аутентичного текстов, статья, справочные материалы Б.И. Яценко. Заг. редакторша В.А. Довгича. – К., 7502 [1994].
4. Виноградова л.Н. Народная демонология и мифоритуальная традиция славян. – М., 2000.
5. Галицко-руски народные легенды. Т. И / Собрал Владимир Гнатюк // Этнографический сборник, 1902. – Т. XІІ.
6. Галицко-руски народные легенды. Т. Ии / Собрал Владимир Гнатюк // Этнографический сборник, 1903. – Т. XІІІ.
7. Гнатюк В. Нарис украинской мифологии. – Львов, 2000.
8. Грабович Г. Вичне возвращение мистификаций // Критика. – Год V. – Ч. 1-2 (39-40). – 2001. – С. 6–10.
9. Грабович Г. Слидами национальных мистификаций // Критика. – Год V. – Ч. 6 (44). – 2001. – С. 14–23.
10. В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – М., 1985.
11. Давидюк в.Ф. Украинская мифологическая легенда. – Львов, 1992.
12. Давидюк в.Ф. Первобытная мифология украинского фольклора. – Луцк 1997.
13. Дунаевска Л. Ф. Украинска народная сказка. – К., 1987.
14. Дунаевска Л. Ф. Украинска народная проза (легенда, сказка): Эволюция эпических традиций. – К., 1997.
15. Знадоби к галицко-руской демонология. Т. И / Собрал Владимир Гнатюк // Этнографический сборник, 1904. – Т. XV.
16. Знадоби к галицко-руской демонология. Т. ІI. Вип. И / Собрал Владимир Гнатюк // Этнографический сборник, 1912. – Т. XХХІІІ.
17. Знадоби к галицко-руской демонология. Т. ІІ. Вип. ІІ / Собрал Владимир Гнатюк // Этнографический сборник, 1912. – Т. XХХІV.
18. Золотая башня: Украинские народные сказки, легенды, притчи, переводы, загадки и присказки / Передм., упоряд., запись и подгот. текстов, словарь С.Г. Пушика. – Ужгород, 1983. (Сокращенно: Пушик.)
19. Сказки о животных / Упоряд., вступление. статья и прим. И.П. Березовского. – К., 1976.
20. Легенды и переводы / Упоряд. но прим. А.Л. Иоаниди. – К., 1985.
21. Малорусские народные предания и рассказы / Свод Михаила Драгоманова. – К., 1876. (Сокращенно: Драгоманов.)
22. Мелетинский е.М. Народный эпос // Теория литературы: Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры литературы. – М., 1964. – С. 50 – 96.
23. Мишанич с.В. Устные народные рассказы: Вопрос поэтики. – К., 1986.
24. Народные рассказы / Упоряд., прим. С.В.Мишанича. – К., 1983.
25. Павленко Ю. Еволюция древнеславянских представлений о мире богов // История религий в Украине. Ч. 3. – Киев; Львов, 1995.
26. Плачинда С. Словник давнеукраинской мифология. – К., 1993.
27. Полесская дома: Фольклорно диалектологический сборник / Упоряд. В.Давидюк и Г.Аркушин. – Вип. И. – Луцк, 1991.
28. Повесть прошлых лет: Летопись / Перевод Виктора Близнеця. – К., 1982.
29. Потебня а.А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий. – М., 1865.
30. Пропп в.Я. Исторические корни волшебной сказки (2-ое издание) – М. 1986.
31. Пропп в.Я. Морфология сказки. – Л., 1928 (2-ое издание – М., 1969).
32. Славянская мифология. Сочинение Николая Костомарова. Извлечение из лекций, читанных в университете Св. Владимира во второй половине 1846 г. – К., 1847.
33. Сокол В. Народни легенды и переводы украинцев Карпат. – К., 1995.
34. Сравнительный указатель сюжетов: Восточнославянская сказка / Сост. Л.Г. Бараг, И.П. Березовский, К.П. Кабашников, Н.В.Новиков. – Л.: Наука 1979. (Сокращенно: СУС.)
35. Сумцов Н. Ф. Культурные переживания. – К., 1890.
36. Франко и.Я. Bel parlar gentile // Зибр. произведений: В 50-ти т. – К., 1982. – Т. 37. – С. 8–20.
37. Ходили опришки / Предисловие, упорядочивание, примечания и словарь И.М.Сенька. – Ужгород, 1983. (Сокращенно: Сенько.)
38. Тhe Types of the Folktale: A Classification and Bibliography. Antti Aarne’s “Verzeichnis der Marchentypen” (FFC № 3) translated and enlarged by Stith Thompson. Second revision.– Helsinki: Academia Scientarum Fennica 1961.